О Сколково и не только о нем

 О Сколково и не только о нем

Реалии масштабной национальной деиндустриализации в единстве с бумом сугубо потребительской информатизации и небрежением к высокой культуре в массовом сознании, между тем, сегодня окрашены неким фоновым словоупотреблением. В его фундаменте — «инновации», «нанотехнологии», «экономика знаний», «модернизация» и, конечно, «Сколково».

Вот об этом последнем как о замысле и символе пойдет речь в данной статье. Причем оба эти аспекта проблемы безусловно подразумевают анализ ситуации, сложившейся ныне в отечественном образовании, науке и промышленности, то есть компонентах того цикла, эффективность которого как раз и призвано повысить «Сколково».

«Очаговая» модернизация

Познакомимся со стратегическими целями данного проекта, которые пока в основном представляет исключительно Фонд «Сколково». Их в достаточно развернутом виде постулируется четыре:

— участие России в глобальных процессах (конструирование в центре «Сколково» международного кластера коммерциализации инноваций как сетевого интерфейса взаимодействия национальной экономики с глобальными корпорациями — собственниками полного производственного цикла конечных продуктов и услуг);

— инновационное развитие и конкурентоспособность России (трансформация передового отечественного и мирового опыта в сфере разработки и коммерциализации научно-технических исследований, подготовки научных кадров, стать полюсом притяжения для передовых научно-иссле-довательских разработок и исследователей мирового уровня);

— генерация новых кадров и новых знаний (проект «Сколково» должен стать образцом и ориентиром не только для российского бизнеса, но и для российского общества в целом, приводя к изменению системы ценностей общества и существующих социальных стереотипов, расширяя социальную базу модернизации России. Общественное предназначение деятельности Фонда — отбор и обеспечение доступа талантливой молодежи к современным знаниям и лучшим мировым практикам);

— создание инфраструктуры для инноваций и инноваторов (создание благоприятной среды для концент-рации интеллектуального капитала, способного генерировать инновации. Формирование российской экосистемы высокотехнологичных звеньев экономики, включающей территорию центра «Сколково» с особым правовым статусом, где обеспечен полный цикл инновационного производства, и национальную сеть центров — спутников и инфраструктурных подсистем инновационного роста, вовлекаемых в сферу влияния Инновационного центра и принимающих его проектные стандарты и подходы).

Так проблемы и пути их решения видятся внутри Фонда «Сколково». Пока же будущий инноград функционирует преимущественно виртуально. Однако его инфраструктурная и научно-дисциплинарная концепция ныне уже полностью сформирована. Так, сегодня очевидно, что территория иннограда будет в 4-5 раз меньше Пущино, в 8 - 10 раз меньше Зеленограда или Академгородка в Новосибирске. Напомним, что в хрущевских проектах более-менее последовательно соблюдалось правило: одна отрасль - один город.

В Сколково же, по авторскому замыслу экс-президента Д. Медведева, будут функционировать пять отраслей: энергетика, биотехнологии, космические НИОКР, а также информационные и ядерные технологии. Попутно позволим себе несколько замечаний о спонтанности и недостаточной проработанности выбора данных проблемных исследовательских блоков. В частности, в 2010 году по неясным причинам была отвергнута идея формирования научного центра энергомашиностроения (в том числе в области создания газовых турбин). Столь тяжеловесные в прямом смысле машины пришлись не ко двору изысканного «Сколково». Так теряются проверенные временем наработки отечественных инженерно-технологических школ и одновременно дается зеленый свет для воспроизводства на сколковской территории сомнительных экспериментов.

"Очаговая" модернизация

Например, одной из первых подопечных инновационного центра в Сколково с декабря 2010 года стала компания «Ньюфаг», которая будет осуществлять продажу и маркетинг вакцины «Онкофаг». Это оказался первый случай, когда в России разрешили лекарство, не одобренное в США как стране — производителе данной вакцины. Такова одна из иллюстраций непродуманности и закрытости сколковской стратегии в частности и национальной научно-технологической стратегии в целом. Впрочем, когда в обществе лишь сужается сегмент профессионального экспертного сообщества, а запрос на высокую культуру звучит не иначе, как заклинание, трудно ожидать чего-то иного. Это особенно прискорбно в условиях, когда вложения в «Сколково» со стороны государства сегодня составляют 89 процентов, а частные компании финансируют всего лишь оставшиеся 11 процентов.

Пока в Сколково строится прежде всего жилье (квартиры для 20 тысяч ученых с семьями), но свободных территорий уже не осталось. Кстати, постоянного населения здесь и не предполагается: квартиры не будут продаваться в собственность, прописка в городе также не предполагается, а льготный срок аренды будет ограничен 10 годами. Таким образом, принцип экстерриториальности станет для иннограда одним из ведущих.

Университет (SKTech) здесь построят с нуля в дисциплинарном партнерстве с Массачусетским технологическим институтом (MTI). Университет не будет государственным, его финансирует Фонд «Сколково». В структуре университета предполагается наличие пяти факультетов, на каждом из которых будет функционировать по три междисциплинарных центра с несколькими лабораториями. На должность ректора университета будет объявлен международный конкурс.

Весной 2011 года официально начал работу Открытый университет «Сколково» (ОУС) в составе 105 человек. У него нет собственного здания, он не будет выдавать дипломов, но предполагается, что из числа его слушателейне сформируется ядро абитуриентов для университета в Сколково (SKTech). Пока же слушателям ОУС читают лекции всемирно известные ученые и предприниматели.

На сегодняшний день будущий SKTech — самый дорогой образовательный проект в современной России. Набирать здесь будут только магистров, ориентируясь на подготовку инженеров с предпринимательским духом. Расходы на одного студента в нем предполагаются в 10 раз большие, нежели существуют в стране сейчас. MTI участвовать в софинанси-ровании проекта пока не торопится. Западным ученым не понятно, «почему для поставки в Россию оборудования нужно купить его в 2 раза дороже и связываться при этом с сомнительными фирмами»5. Впрочем, такова еще одна иллюстрация встроенности сколковской модели в российскую социальную систему в целом, абстрагироваться от которой в полной мере безусловно не удастся.

Возникают вопросы:

Где будет применяться полученное в Сколково элитное техническое образование?

Каким образом получившие его специалисты заменят собой погибшую отраслевую науку?

Кто будет финансировать их инженерный поиск в условиях, когда ни государство, ни частный бизнес не инвестируют в инновации?

В России наука сейчас не нужна никому: ни производству (в силу его внутренних и все нарастающих проблем), ни бизнесу, озабоченному получением быстрых сверхприбылей, ни обществу. Как известно, в советский период внешняя трансляция ценностей науки массированно осуществлялась как во всех системах и на всех уровнях образования, так и через СМИ. Поддержанию пиетета по отношению к науке немало способствовала и внутренняя (в том числе внутрисемейная) трансляция научных ценностей: династии ученых были явлением весьма распространенным. Все это, увы, в прошлом. Карьеры ученого в родном отечестве сегодня не желает детям ни один из российских научных работников.

Кто поедет работать в Сколково?

Как справедливо отмечают эксперты, правительство сегодня одной рукой выталкивает молодые таланты за рубеж, а другой — приглашает их в Сколково.

Кто поедет работать в Сколково?В западных публикациях по проблемам интеллектуальной миграции справедливо утверждается, что «Великобритания, Франция, Германия, скандинавские страны, Канада, продолжая оставаться поставщиками своих интеллектуалов, прежде всего ученых, в США, в то же время начинают стимулировать приток специалистов из менее развитых стран, тем самым как бы компенсируя свои потери от "утечки" своих специалистов в США».

Востребованность наших ученых, и прежде всего молодых, в развитых странах объясняется, кроме всего прочего, еще и тем важным обстоятельством, что нигде в мире наука сегодня не является одной из самых популярных и востребованных профессий. Молодежь повсеместно стремится не в науку, а в бизнес и промышленность прежде всего потому, что оплата труда в этих сферах неизмеримо выше. В некоторой степени этот факт иллюстрирует и то обстоятельство, что вовсе не все талантливые выпускники российских вузов настроены начинать научную карьеру, пусть и за границей.

Однако если в России процесс ротации научных кадров происходит в значительной степени стихийно, то страны, которые не на словах, а на деле формируют общество, основанное на знаниях, не могут этого допустить. При этом оказывается, что выпускники «незападных» вузов, в том числе и России, в состоянии в значительной степени способствовать сохранению критической массы кадрового потенциала науки промышленно развитых стран.

Этому процессу способствует и пока еще не успевшая подвергнуться тотальному разрушению наша национальная образовательная система. Действительно, в ФРГ молодой человек получает 12-летнее среднее образование, а затем оканчивает вуз в 25—27 лет (в России — в 22—23 года) и 3-летнюю аспирантуру практически в 30. Таким образом, выигрыш в возрасте потенциального российского интеллектуального мигранта безусловно очевиден. И его успешно используют западные работодатели.

Выпускников наших ведущих вузов физико-математического профиля, прежде всего МГУ, ЛГУ, МФТИ, охотно берут на работу в европейские университеты. Выпускников ведущих вузов азиатской части России охотно принимают на работу в Южной Корее, Китае, Бразилии, Аргентине.

Для наших молодых ученых работа за рубежом — это вопрос не только финансового благополучия (хотя и относительного, но совершенно несопоставимого с заработками отечественных ученых, причем особенно молодых).

Теперь лучшие из отечественных молодых кандидатов наук уже в студенческие годы формируют четкую установку на работу за границей. Особенно это проявляется среди аспирантов в крупных научных шко-лах, руководители которых имеют устойчивые контакты с западной наукой, а также в крупных столичных вузах (МФТИ, МГУ). Командировки за границу и контракты с западными университетами служат главным индикатором индивидуальной конкурентоспособности, самореализации и, наконец, востребованности мировой наукой.

Оперируя лишь этими мотивами, можно утверждать, что вектор устремленности российской науки на Запад в ближайшей перспективе безусловно сохранится.

Если же ученый из России по окончании контракта не находит для себя новую работу в ЕС, а на родине у него нет даже жилья, то весьма часто он направляется в Австралию или Швейцарию. Первая сегодня весьма заинтересована в исследователях из России молодого и среднего возраста. Последняя, как один из оплотов постиндустриализма, также достаточно открыта для молодых квалифицированных исследователей.

Другой вариант решения проблемы адаптации по завершении контракта — это открытие собственного дела и создание малой наукоемкой фирмы. Ведь, как известно, в России сегодня всего лишь 2-3 процента инновационных предприятий, на Западе же их в десятки раз больше. Но там же 80 процентов венчурных вложений оказываются полностью провальными и лишь считанные единицы обеспечивают научно-технологический прогресс. Наши же правительство и крупный бизнес, увы, пока не готовы к такому — «слишком венчурному» — венчуру.

У нас горит зеленый свет некомпетентности и экспертной непроработанности в научно-технологических решениях, но никто не готов рисковать. Между тем мировой опыт свидетельствует, что без риска такие задачи не решаются. И напротив, профессионал, освоивший «азы» менеджмента инноваций, открывает в той же Германии просто Клондайк возможностей для получения венчурного финансирования, в котором — опять же не на словах, а на деле, — существует повсеместная заинтересованность. Она проявляется даже в том, что на сайтах некоторых кредитных организаций ФРГ есть даже информация на русском языке, адресованная немецким предпринимателям — выходцам из России.

Современная западная наука не приемлет научных школ в российском понимании, как жестко привязанных к одному научному учреждению и одной точке на карте страны. Молодой иностранный ученый, для которого важен профессионально-статусный рост, не может выстроить свою жизненную карьеру в одном университете или научном центре. Он мобилен и вынужден часто менять место работы, причем не только разные города, но и разные страны. Данная стратегия одновременно препятствует образованию научных школ как коллективов, объединенных десятилетиями совместного труда, поскольку у именитых профессоров практически не бывает столь длительных периодов совместной работы сучениками. В той же Германии рядом с профессором никто «не задерживается», а лишь проходит бесконечный поток вновь прибывающей молодежи.

Силиконовая долина США. Западная система кадровой динамики позволяет достичь равномерного распределения перспективных исследователей по разным научным центрам в стране; наша же научно-технологическая стратегия сегодня нацелена на их концентрацию исключительно в Сколково. При этом говорится о необходимости активного привлечения туда зарубежных ученых, в том числе и российского происхождения, а также отделений ведущих мировых научно-технологических структур. Последние, впрочем, в Сколково не торопятся. Зона ключевого партнерства рассчитана в иннограде на 4 тысячи сотрудников, пока там реально готовы работать 500, из них 300 человек составляют сотрудники «Siemens» и IBM.

Известна поговорка: «Где хорошо, там и отечество». И все же... Многие отечественные ученые готовы вернуться в Россию. Ведь они на собственном опыте постигли, сколь горек чужой хлеб и круты ступени чужих лестниц. Но дома они хотят получить «нормальную зарплату и социальную стабильность». Последняя трактуется интеллектуальными мигрантами весьма гибко и индивидуально обусловлена.

Так, для ученых-прикладников, занятых в малых наукоемких фирмах, как воздух необходимы отсутствие коррупции и возможность безопасных контактов с российским бизнесом, доступ к венчурному капиталу и получение реальных денег под конкретные программы.

Немалую (если не определяющую) роль в положительном решении вопросов обратной миграции играет решение на родине целого комплекса социальных проблем. Однако очевидно, что проблемы отечественной науки как вовне, так и внутри страны не могут быть решены автономно (например, частным случаем Сколково), внесистемно, вне общего контекста социальных преобразований в России. Автономный проект «Сколково» не дает никаких оснований полагать, что поток интеллектуальной миграции, плавно переходящий в эмиграцию, повернет свое движение вспять.

Инновации не растут в резервациях.

Единственным отечественным примером, который в определенной степени дает основания не согласиться с данным тезисом, может выступать ситуация в Российском федеральном ядерном центре в Сарове (бывший Арзамас-16). Но там инновации - так сказать, «непрофильный актив». Хотя вопросы воспроизводства научных школ — посредством достойного финансирования данного наукограда в последние годы — здесь оказались решены. В Сарове, в частности, есть научные подразделения, где молодежь до 35 лет сегодня составляет 40 процентов сотрудников, в целом же по институту эта цифра — 29,5 процента.

При этом, делая ныне очередную попытку встраивания в глобальное сетевое общество, невозможно не учитывать, что и национальная наука в таком случае должна быть сетевой, разветвленной и массовой. Причем нам вовсе не нужно ничего строить с нуля, достаточно просто поддерживать в работоспособном состоянии и достойно финансировать не только несколько национальных исследовательских университетов, но и существующую, причем разветвленную, систему российских наукоградов: от подмосковных Дубны, Черноголовки, Троицка, Королева, Фрязино, Обнинска, Юбилейного, Жуковского, Протвино, Пущина, Зеленограда до сибирских Академгородка в Новосибирске, научных центров на Урале, в Томске, Красноярске, Иркутске и Владивостоке.

Этим подсистемам некогда действительно большой и мощной советской науки сегодня не хватает лишь двух вещей: финансовых ресурсов и комфортной — без многочисленных, в том числе и многоуровневых, административных барьеров — среды для работы. Миллиардер Прохоров как-то озвучил отнюдь не риторический вопрос: «Почему новосибирский ученый должен ехать в Сколково?»

Вопросы можно множить: почему налоговые и административные льготы — от низкой ставки социальных отчислений до формирования собственных правоохранительных, налоговых и таможенных структур — станут сугубо сколковской прерогативой? Аналогии с Силиконовой долиной ласкают слух, но ведь не надо забывать, что она возникла, да и сегодня существует, отнюдь не в пустоте. Окружающий же Сколково научно-технологический, да и инфраструктурный ландшафт скоро будет напоминать пустыню с погибающей промышленностью, остатками науки и деградирующей на всех уровнях системой образования. Кроме того, затраты на Сколково сопоставимы с затратами на всю Академию наук. То есть средства недополучат уже работающие институты и научные центры.

Good bye, промышленность?

В Сколково планируют готовить исключительно инноваторов. Но даже если предположить успешную реализацию данной цели, на какую почву лягут плоды их усилий? В нашей родной стране, где нет мотивации к инновациям и царит культ быстрого обогащения, в большом количестве остались лишь старые станки и старые чертежи. Почему-то на властном уровне все еще отсутствует понимание того обстоятельства, что новая информационная эпоха не может существовать в условиях отсутствия индустриального фундамента ее развития в виде реальной промышленности. Однако о ней в проектах Сколково говорится немного.

Как одни из приоритетных в планах нового наукограда обозначены информационные технологии. Безусловно, уровень наших программистов пока вполне соответствует международному. Только Сколково и небольшое число национальных университетов вряд ли смогут инициировать критическую массу новых IT-технологий. В этом плане не столько сколковские стратегии, сколько закон 2009 года, закрепивший возможность создания при университетах малых инновационных предприятий, способен направить отрасль в русло мировых трендов. Говоря о последних, заметим, что в конце прошлого года о повороте к крупному промышленному бизнесу заговорил и глава Фонда «Сколково» В. Вексельберг, поскольку действительно строительство национальной инновационной системы не может состояться исключительно на базе малых и средних наукоемких предприятий.

Но какова она сегодня, национальная промышленность?

«В последние 20—25 лет в России практически не возводились крупные промышленные предприятия, а основные фонды просто эксплуатировались на износ. У нас доминируют специфические производственные процессы, в которых участвуют не роботы, а "Михалыч с молотком".

Good bye, промышленность? В стране уже нет опыта создания чего-то нового. Мы провалили два поколения инженеров: с семидесятых годов у нас практически не было значимых проектов, и инженеры не смогли передать свой опыт. Еще одна проблема — колоссальный разрыв между так называемым новым поколением менеджеров и производственными технологиями».

Последние все еще не являются полностью автоматизированными, в них задействованы еще прежние оставшиеся специалисты эпохи индустриального производства, владеющие тем самым «неявным» личностным знанием, которое в отечественных условиях пока не заменили ни отсутствующая современная промышленная и научная инфраструктура, ни новое поколение молодых ученых-прикладников и производственников, которое в необходимых количествах также отсутствует. Это означает, что новые разработки и изобретения в значительной степени будут не востребованы в родной стране или не востребованы вовсе, как, весьма вероятно, и их творцы.

Кадры, кадры и снова кадры. По подсчетам менеджеров «Рено-Ниссан», ныне работающих альянсом с АвтоВАЗом, последний сегодня нуждается в 1 тысяче новых инженеров. Взять их сегодня негде! Более 100 человек из «Рено» работают сегодня на АвтоВАЗе, объединение вынуждено было вернуть часть ушедших на пенсию и переобучать инженеров, пришедших извне. Сегодня для решения проблемы запущена программа подготовки специалистов в соответствии с новыми требованиями на базе Тольяттинского госуниверситета, Самарской аэрокосмической академии совместно с «Рено». Если проблема не будет решена в кратчайшие сроки, то на АвтоВАЗе останется только отверточная сборка, и о национальном автопроизводстве можно будет забыть.

Ныне наша промышленность слабее, чем в Турции или Греции — странах, никогда не славившихся про-мышленными традициями. Сегодня мы строим в год автодорог столько, сколько Китай за две-три недели. За последние 20 лет у нас не построено ни одной крупной железнодорожной магистрали. Огромную страну характеризуют не только бездорожье, но и отсталая аэродромная сеть, плохая и одновременно чрезвычайно дорогая связь.

Наше значимое достижение последних лет - отверточная сборка. По итогам 2011 года доля топливно-энергетических товаров в общем объеме экспорта составила 69,2 процента, при этом на сырую нефть и газ пришлось 47 процентов. А самой инновационной компанией в России, по версии американского журнала «Fast Company», в прошлом году стал интернет-поисковик «Яндекс», 2-е место заняла «Лаборатория Касперского».

Инновации нового технологического уклада не могут родиться в «де-индустриальной» стране, где от отрасли к отрасли с завидным постоянством воспроизводится набор негативных факторов, сопровождающих их функционирование. Речь идет о несоблюдении технологических режимов, использовании сырья и материалов с истекшим сроком годности, износе оборудования и низкоквалифицированном персонале.

Стратегия развития отечественной промышленности отсутствует, а отдельные отрасли лишь воспро-изводят эту ситуацию. Ее усугубляет практика повсеместного отсутствия эффективных собственников, которые, пользуясь отсутствием запрета на перепрофилирование производств, превращают промышленную инфраструктуру в торгово-развлекательные центры.

Ситуация в системообразующих высокотехнологичных отраслях промышленности далека от оптимисти-ческой, хотя, разумеется, есть и редкие исключения. Значительными темпами обновляется локомотивный парк на базе продукции ЗАО «Трансмаш-холдинг» и ООО «Уральские локомотивы» (СП «Синара—Сименс»).

Однако вопросы качества продукции, увы, до сих пор остаются при этом весьма болезненными. Высокими темпами обновляются металлургические мощности. На конец 2010 года износ основных средств в отрасли составил 39,9 процента, что ниже соответствующих показателей по нефтяному сектору. «Рыночные позиции созданного в 2007 году ОАО "Вертолеты России" укрепились, позволив ему в 2011 году занять 17 процентов мирового рынка по объему продаж вертолетной техники, однако продукция компании характеризуется низкой ценой и средним уровнем качества, что не позволяет обеспечить ее массовую рыночную конкурентоспособность.

Помимо повышения качества к 2016 году отрасль должна наконец создать новый легкий вертолет (2,5—4,5 тонны), завершить работы по созданию центров по производству отдельных компонентов и центров послепродажного обслуживания техники на Ближнем Востоке, в Азии и Латинской Америке». На данный момент Россия обладает самым мощным в мире, уникальным ледокольным флотом и столь же уникальным опытом конструирования, постройки и эксплуатации таких судов.

Пока что и производственные мощности, и кадровый потенциал вполне могут позволить начать строительство первого атомного ледокола нового поколения так называемой двухуровневой осадки для работы в том числе и в устьях рек. Уже сегодня в сотрудничестве с французской стороной намечено к октябрю 2015 года окончание строительства двух вертолетно-десантных кораблей-доков типа «Мистраль».

Но вернемся к ситуации в большинстве промышленных отраслей. Начнем с авиапрома, на сегодняшний день практически перешедшего от серийного производства к штучному и нуждающегося как в восполнении кадрового потенциала, так и в модернизации всего цикла НИОКР и производства, а также менеджмента, маркетинга и рекламы в сфере высоких технологий. Самолет МС-21, нынешнюю надежду отечественного авиапрома, планируется впервые испытать в 2014 году и сертифицировать по мировым стандартам в 2016-м.

Между тем столпы мирового авиастроения готовы в ближайшие два года создать избыточное предложение на рынке магистральных авиалайнеров, тогда как первые среднемагистральные самолеты корпорации «Иркут» МС-21 могут появиться лишь через четыре года, когда рынок уже будет полностью поделен.

Однако новые машины нужны России уже сегодня: самолетный парк у 30 крупнейших национальных авиаперевозчиков, которые осуществляют 90 процентов перевозок, состоит из 68 процентов устаревших магистральных (иностранных и отечественных) самолетов и 92 процентов устаревших отечественных и иностранных региональных самолетов. При этом более 80 процентов пассажирских перевозок российские компании ныне осуществляют на иностранных самолетах. Дополнительные преференции иностранному летному парку добавит и вступление в ВТО.

На фоне значительной неопределенности в стратегии развития отечественного авиастроения в целом уровень нашего национального участия в создании МС-21 в основном ограничивается авиаподсистемами второго уровня. Кроме того, корпорация «Иркут» — это сборочный завод, и, по сути, в ходе проектирования данного самолета она будет повторять путь корпорации Сухого при создании SuperJet-100.

Вне сколковских приоритетов оказалась в том числе и электроника, а ведь именно она есть основа IT. Между тем без нее невозможны ни космос, ни современное оружие, ни автомобилестроение, авиация и т. д. И ситуация не только в электронной промышленности, но и в электронных НИОКР, остается весьма безрадостной, отставание углубляется с каждым годом, а национальной стратегии развития отрасли пока все нет. Эксперты утверждают: «В России можно спроектировать любую микросхему. Но нет понимания того, как создаются и работают современные системы. Мы даже телефон не можем сделать нормальный, хотя и пытались».

Ну и наконец, космические технологии. В их сегодняшних национальных реалиях, связанных с чередой переносов пусков и неудачных запусков, как в зеркале, отразился весь тот комплекс проблем, буквально пронизывающих сегодня российское научно-технологическое пространство: это и отсутствие квалифицированных кадров, качественной электроники, наличие контрафактной продукции.

Таков фон, на котором рождается «Сколково», и его потенциальные результаты также будут погружены в подобную атмосферу и именно ею должны быть востребованы, потому что инновация — это не идея и даже не изобретение, а серийно выпускаемый новый продукт, востребованный рынком. Все вышеупомянутые отрасли нуждаются в инновациях. Однако в «Сколково» из них нашлось место только космосу. Скорее всего это произошло случайно. Но это же обстоятельство закономерно демонстрирует степень проработанности национальной инновационной стратегии.

Разруха — в головах

В ежегодном докладе ООН о человеческом развитии Россия ныне занимает 66-е место, при этом наши ближайшие соседи по этому списку — Мексика, Панама, Тринидад и Тобаго. И ныне все отечественные промышленники, а также исследователи в один голос говорят о кадровом «голоде».

Сможем ли мы следовать нано-продвижению? Истоки сложившейся ситуации следует искать в том числе и в нынешних реалиях школьного образования, в частности в пресловутом ЕГЭ. Чем сегодня вынуждены заниматься школьные учителя? Да в основном «натаскиванием» учеников на правильное решение заданий пресловутого финального школьного теста. Как результат — из учебного курса исчезает та добрая половина материала, которая прежде детально рассматривалась, формируя тем самым целостное восприятие того блока картины мира, за которое отвечает конкретная отрасль теоретического знания.

Отметим еще и такое негативное обстоятельство, как примитивное заучивание правильных ответов из тестов, составляющих ЕГЭ. Добавим к этому, что в средней школе изменились как базовые учебные планы, так и количество учебных часов по предметам. Разумеется, в сторону уменьшения. Кроме того, на год - в соответствии с Болонскими стандартами — уменьшилось время обучения в большинстве российских вузов. Если еще учесть, что в этот усеченный период вузовские преподаватели должны сформировать специалиста на базе отсутствия навыков и информации, недополученных в средней школе, картина предстает достаточно удручающей.

Результаты прошедшего десятилетия реформирования отечественного образования оказались следующими:

- сокращение количества школ с 63 до 48 тысяч;

- развал учебно-методической работы в школах и педагогики как стиля авторитета и дисциплины, а также обучение по усеченным — по сравнению с предыдущими десятилетиями - учебным курсам;

- исчезновение системы начального и среднего профессионального образования;

- непроработанность перехода на двухступенчатое высшее образование и выдача гослицензий многочисленным новоиспеченным вузам.

Пять - семь лет назад в частных беседах с русскими эмигрантами, ныне преподающими точные и естественные науки в американских вузах, автору этой статьи было крайне удивительно слышать о том, что американские студенты испытывают трудности со сложением дробей с разными знаменателями. Напомню, что в советское время это был уровень школьной математики 5 - 6 классов. Увы, сегодня те же сетования озвучивают преподаватели отечественных вузов. Догнать и перегнать Америку в негативном соревновании оказалось так до обидного просто.

Таким образом, провозглашаемый идеологами реформирования всех уровней образования компетентностный подход и нацеленность не столько на знаниевый багаж, сколько на умение работать с информацией, попросту повисают в воздухе без достаточного объема часов на формирование той самой критической массы информации, с которой предлагается уметь обращаться.

Обсуждаемый вопрос неотделим и от ситуации с формированием компьютерно-информационной инфраструктуры в вузах и школах. Очевидно, что чисто механическое подключение учебных заведений всех уровней к сети Интернет в достатке может продуцировать лишь пользование «информационным мусором». Сегодня даже в России качественная информация является платной.

Особенно стоит остановиться в связи с этим на платной информации, заключенной в базах данных и поисковых платформах, поскольку сегодня ручной поиск информации исключи-тельно на печатных, а не на электронных носителях, все в большей степени становится анахронизмом. И эта тенденция безусловно будет нарастать. Между тем возможностью работы с такими базами данных обладают студенты и сотрудники только крупнейших российских учебных и исследовательских структур.

Похвастаться подпиской на репрезентативную выборку электронных ресурсов подобного рода может отнюдь не каждый московский институт Российской Академии наук. В периферийных вузах об этом не смеют и мечтать. Как, впрочем, и о достойной зарплате для вузовских преподавателей. Мотивации последним данная ситуация однозначно не прибавляет. А вот почву для снижения требовательности к студентам безусловно формирует.

Результаты приема в вузы в 2009 году13 по направлениям подготовки показали, что абитуриенты с наибольшим баллом по ЕГЭ выбрали гуманитарные науки, здравоохранение, сферу обслуживания, экономику и управление, социальные науки (баллы от 67 до 69). Выпускниками с баллами от 62 до 66 были вынуждены довольствоваться вузы, дающие образование по таким направлениям, как информационная безопасность, культура и искусство, архитектура и строительство, а также информатика и вычислительная техника, геология, разведка и разработка полезных ископаемых, физико-математические науки.

Еще хуже ситуация с естественными науками, геодезией и землеустройством, энергетикой, энергетическим машиностроением, электротехникой и транспортными средствами (от 55 до 59 баллов). И в хвосте списка — технология производства продовольственных продуктов и потребительских товаров, авиационная и ракетно-космическая техника, образование и педагогика, оружие и системы вооружений, металлургия, машиностроение и материалообработка, морская техника, сельское и рыбное хозяйство (от 45 до 54 баллов ЕГЭ).

Особо хочется отметить низкое качество поступивших на суперпопулярное сейчас научное направление — химические и биотехнологии (средний балл по ЕГЭ — всего 62). Не в почете и физико-математические науки (59 баллов). Эти данные отражают реальный престиж тех профессий, которые определяют место страны в инновационной экономике на перспективу. Среди самых востребованных направлений с гигантским отрывом лидирует сфера обслуживания (сервис, туризм, товароведение) — здесь конкурс в среднем составил 227 заявлений на одно бюджетное место! За ней следует информационная безопасность (68 претендентов на место).

Тревогу вызывает будущее состояние сферы образования и педагогики.

Во-первых, абитуриентов в этой группе оказалось в четыре раза меньше, чем бюджетных мест.

А во-вторых, средний балл первокурсников — 53 из 100. То есть учить детей через несколько лет будут троечники. Еще более слабым выпускникам школ мы собираемся доверить главные технологические отрасли нашего народно-капиталистического хозяйства. Приходится согласиться: в России кризис педагогического и инженерного образования. Три четверти вузов инженерных направлений и специальностей зачислили студентов на первый курс со средним баллом ЕГЭ ниже 60-55. Это значит, что половина принятых на бюджетные места - люди, имеющие глубокую «тройку» по физике и математике. Это подтверждает, что мы привели в глубокое запустение знания из сферы наук физико-математического цикла в средней школе и сегодня уже не в состоянии конкурировать в этом сегменте образования с Сингапуром, Японией, Великобританией, Нидерландами, Гонконгом и Южной Кореей.

Еще в советское время в стратегическом плане вполне осознавалась необходимость оптимизации триады «образование—наука—производство», но тогда речь шла лишь о невосприимчивости производства к результатам прикладной науки. За прошедшие с тех незапамятных времен десятилетия улучшить ситуацию не удалось, она скорее ухудшилась на всех уровнях данной системы. Кроме констатации данной ситуации, единственное, что сделано на сегодняшний момент, — это модификация в соответствии с требованиями времени особенностей формулировки указанной триады в направлениях подготовки современны

Популярное

Интересная информация

Статистика посещаемости

Опрос

Какой язык вам больше всего нравиться изучать?





Итоги
Вы здесь Новости образования О Сколково и не только о нем